Республика Санкт-Петербург (blanc)

Пора закручивать гайки! (Моя самая первая колонка, "Смена", 04.12.1990 г.)

Несколько вводных слов

Смешно, конечно, оценивать мысли 30-летней давности с позиций сегодняшнего дня, умудрённого опытом бесплодных блужданий по постсоветской пустыне. Которая, в отличие от Синая для евреев, оказалась для россиян не преддверием "земли обетованной", а исходно-конечным пунктом назначения.

Ясно, что в конце 1990 года мало кто мог быть уверенным в том, что СССР рухнет так бархатно, как это случилось в августовской реальности 1991 года, и что не покатятся по стране, как в начале XX века, кровавые колёса гражданской войны и новой тоталитарной диктатуры. По крайней мере, я - как раз в ту пору активно изучавший историю Российской империи эпохи войн и революций - готов был допустить такой страшный ремейк.

Мои тогдашние опасения, к счастью, не оправдались. И можно было бы, наверное, сказать, что весь этот текст стоит отнести к категории журналистского конфуза или "ложной политологии", не угадавшей даже самое близкое будущее, если бы...

Если бы то, с чего я начал мою публицистическую карьеру, не оказалось её сегодняшним официозным (назовём его условно "сурковским") финалом-апофеозом. Если бы сегодня не вносились в Конституцию те самые поправки, которые я на излёте Перестройки по сути призывал внести - только не Путина, а Горбачёва. И в этом - принципиальная, как мне кажется, разница.

Я как будто чувствовал, что как только рухнет горбачёвская перестроечная утопия, Россия покатится туда, куда мне с ней будет уже не по пути.

У Горбачева не было шансов "закрутить гайки". И слава богу, что не было. В конце концов, ничего другого, кроме как постепенного оползания в небытие - через новую реставрацию-стагнацию-деградацию - у России в будущем не было тогда, нет и сейчас. Просто теперь я это знаю. Как знаю и то, что гайки будут закручиваться независимо от моих призывов - ровно до тех пор, пока их снова в очередной раз не сорвёт с резьбы очередной самодержавный обвал.

Но тогда, в 1990-м, я ещё верил в чудо прохождения России между всеми "Сциллами и Харибдами" в какие-то светлые европейские дали. Впрочем, я и сейчас готов вернуться в те года и вновь попытаться остановить прекрасное горбачевское мгновение, чтобы оно как можно дольше не превращалось в последующий ельцинско-путинский ужас...

Д.К.



Пора закручивать гайки!

Чего мы хотим? Вопрос, конечно, интересный… Чего не хотим – с этим полная ясность: «не хотим, как было и как есть!» А вот хотим чего и кого? Демократии, порядка, свободы въезда и выезда, Ельцина, Горбачёва, пшена по карточкам, водки в розлив, товарища Н. Андрееву или госпожу М. Салье?.. Каждый, разумеется, выберет что-то своё, но при этом все, уверен, окажутся едиными в конечном стремлении жить спокойно, комфортно, не голодать и не дрожать перед леденящим своей кошмарной неизвестностью ЗАВТРА. В этом мы будем мало отличаться друг от друга, потому что склонный к универсальности Господь произвёл всех нас на свет из единой глинистой массы…


Давайте поэтому просто поразмышляем : что нас может привести к такой жизни, а что не может и никогда не сможет?


Не сможет, во-первых, то, что уже многократно не смогло: социализм (то есть «справедливое распределение», осуществляемое в административном порядке) , власть партократии, тоталитарная идеология. Раз так, то, по логике вещей, спасти нас должен капитализм (то есть неравномерное распределение, осуществляемое в порядке частного предпринимательства), демократическая власть, плюрализм. Так? Пожалуй, что так, и никак иначе.


А коли так, то, во-вторых, на пути нашем к нормальной человеческой жизни стоят те же силы, которые стояли на пути капитализма вообще, и главная из них – это отнюдь не спецпайковые партийцы, а мы сами. Вирус, которого не в состоянии одолеть общество, только что вставшее на путь либеральной демократии, – это вирус гражданской войны, первый симптом которой – столь хорошо знакомая нам социальная нестабильность: перманентные забастовки, бесконечные митинги, неисполнение законов и распоряжений, стремительно растущее озлобление людей друг на друга и всех вместе – на власть…


Ближайшая причина такой нестабильности всегда и везде (а в России – более чем где бы то ни было) – одна: избыток общественной вольности при недостатке общественного терпения. Наивно думать, что бунты и революции случаются тогда, когда народная жизнь вдруг становится особенно невыносимой. Нет, они происходят в том случае, если на фоне объективных (и, как правило, совсем не катастрофических) трудностей количество общественной свободы оказывается чрезмерным и позволяет революционерам использовать её для организации народа на антиправительственные выступления.


Вспомним 1905 год: революционный террор был остановлен отнюдь не Манифестом 17 октября, расширявшим рамки общественной свободы, а пушками семёновцев и пеньковыми «галстухами» военно-полевых судов.


Вспомним, что февралю 17-го предшествовали полтора года практически открытой антиправительственной агитации, возглавляемой лучшими думскими ораторами, в результате которой совершенно ничтожные по своим реальным масштабам (если учесть, что страна третий год истекала кровью в тяжелейшей войне!) перебои с продовольствием оказались достаточными, чтобы «петроградские мадонны» по случаю своего женского праздника решили учинить в России вторую революцию.


Вспомним трагикомическую «историю про то, как поссорились Александр Фёдорович с Лавром Георгиевичем»: ведь стоило Корнилову в августе 17-го войти в Петроград и покончить с властью разлагавших страну и армию Советов, – и можно не сомневаться в том, что через некоторое время мы имели бы один из вариантов вполне приличной конституционной монархии. Но «друг Свободы» Керенский пламенно ударил в демократический набат, и Корнилова в столицу не пустил. Что было дальше – известно всем советским людям с раннеясельного возраста.


Давайте вспомним и то, что было потом: было всё, что угодно – Соловки, Лубянка, коллективизация, голод, война… Не было только одного: проявления массового недовольства. Было, правда, кое-что в период нэпа (кстати сказать, именно в силу его относительной «либеральности»), но вместе с этой эпохой и исчезло. А затем – полвека абсолютной тишины…


Так что нынешняя наша «нестабильность» связана в первую очередь не с реальным ухудшением условий жизни, а с тем, что у нас появилась вдруг возможность быть недовольными и это своё недовольство публично обнаруживать, иными словами, появилась ОБЩЕСТВЕННАЯ СВОБОДА.


Может ли власть, даже если она очень этого хочет, провести нас сквозь Сциллу и Харибду инфляции и безработицы, хотя бы к мало-мальски добропорядочной буржуазной жизни, будучи всецело захваченной истовой пляской «протуберанцев» нашего нетерпения? Можно ли продвигаться к свободе личности, опираясь на народ, который пуще прочего жаждет крови ненавистного боярства? Нет ведь никакого сомнения в том, что политические фигуры типа Гдляна и Иванова, подрывающие авторитет центральной власти и раскалывающие общество на части, пользуются гораздо большими симпатиями «самых широких слоёв», нежели Горбачёв, удерживающий страну от немыслимой поножёвщины. Можно ли вообще думать о реформах, когда, не ровен час, в Россию хлынут десятки миллионов «русскоязычных» беженцев, а «самоопределяющиеся» окраины сцепятся в огненное лавиноподобное кольцо? Как избежать неминуемой катастрофы без того, однако, чтобы ещё 70 лет топтаться в коммунистическом предбаннике?


Выход один: ПОРА ЗАКРУЧИВАТЬ ГАЙКИ. Хватит нам свободы, побаловались! Если народный депутат использует право депутатской неприкосновенности для того, чтобы сквернословить в адрес своих политических противников, значит, надо лишить его этого права, а нас – права вверять такого рода личностям собственные наши судьбы: за политический инфантилизм надо расплачиваться политическими розгами и учреждением «родительской опеки» со стороны администрации. Если у городского Совета не хватает коллективного разума на то, чтобы слушаться собственноручно избранного председателя и не ставить палки в колёса комитетам собственного исполнительного органа, то следует, вероятно, принести все разговоры о «священности воли избирателя» в жертву здравому смыслу и признать, что первый блин представительной демократии в городе выпекся комом (со всеми вытекающими последствиями). Если мы используем свободу стачек для того, чтобы не работать и получать зарплату, – значит, надо объявить нам локаут. Если мы воспринимаем как должное призывы «использовать все средства» для борьбы с существующим правительством, значит, первейший долг правительства – «использовать все средства» для приведения нас в исходное положение: руки за голову, ноги врозь, лицом к стене..


Демократия – это то, к чему мы, может быть, когда-нибудь придём (если будем хорошо себя вести, конечно). Это сладкий плод, которого мы пока что не заслужили. Это роскошь, которую может себе позволить нация, уже научившаяся сама себя кормить и сама отвечать за свои поступки, а не рвать на части очередного «супостата» и лизать сапог внеочередному скуластому мессии.


Как и во времена Пушкина, единственным европейцем в России остаётся ПРАВИТЕЛЬСТВО, и не наше азиатское дело решать за него, каким таким наилучшим способом нам следует выбираться из дерьма на свежий воздух. Как и в эпоху Столыпина, ПРАВИТЕЛЬСТВО – единая сила, реально стоящая на пути гражданской войны и бунта, и не наше холопское право строить истерические планы «гражданского неповиновения».


Горбачёв нам свободу даровал, Горбачёв, если надо, должен поставить ей предел. На нём – ответственность, за ним – и право. Каждая нация свободна до тех пор, пока не начинает пожирать саму себя. В последнем случае хозяева надевают ей намордник.


Даниил Коцюбинский, аспирант ЛГПИ имени Герцена 


«Смена», № 278, 04.12.1990, с. 2



Республика Санкт-Петербург (blanc)

Петербургская нация: краткий очерк истории. (Из газетного архива)

1703-2003



«Дело», 15/1/2003


Петербургская нация: краткий очерк истории

Константин Жуков, Даниил Коцюбинский

Давно было замечено, что коллективное сознание (и подсознание) петербуржцев обладает чертами, совершенно на характерными для России. Речь, разумеется, о той части государства, которая является собственно "россиеобразующей".

Новгородская колыбель

Многое из того, что сегодня должно быть включено в понятие "петербургская цивилизация", существовало задолго до Петра.

Приневские земли, издревле принадлежавшие Новгородской республике, с незапамятных времен были населены финно-угорскими племенами. В отличие от остальной Руси, Великий Новгород развивался не как военно-хозяйственная резиденция правителя (азиатский тип), а как вольный город (европейский тип). Неудивительно, что в древнем Новгороде уже в 11-12 веках существовала почти поголовная грамотность, а городские дороги регулярно мостились и вплоть до вхождения в состав Московского государства пребывали в идеальном состоянии.
Стержнем новгородской культуры была торговля, в отличие от серединной Руси, где на первый план выдвигалось воинское дело. Культура, преимущественно ориентированная на торговлю, а не на войну, предопределяла исходную открытость для контактов с иноземцами. Новгород фактически был членом Ганзы. На его территории постоянно жило большое число немцев, шведов, датчан и других иностранцев (этим же несколько веков спустя будет отличаться и Санкт-Петербург).

Толерантность в новгородцах воспитывалась и изначальным тесным соседством с финно-уграми. Взаимопроникновение культур - как материальной, так и духовной - было весьма значительным: новгородские ремесленники, подобно своим западным коллегам, ставили автограф на изделиях, а новгородские монахи, подобно католическим, одно время даже выбривали на голове тонзуру.
Вообще широко распространенное представление о том, что так называемая древнерусская нация была лишь политически раздроблена, оставаясь при этом в этно-культурном отношении однородной, не вполне верно. Так, например, исследование языка берестяных грамот, проведенное академиком А.А. Зализняком, показало, что новгородско-псковский диалект более чем по 20 существенным признакам отличался от южнорусского и при этом имел значительное сходство с западнославянскими языками. Иными словами, древние новгородцы приходились более близкими родственниками полякам и чехам, а не полянам, древлянам или вятичам.

Так называемое "воссоединение Новгорода с московским государством" в 70-х гг. XV века было не чем иным, как завоеванием, после которого великий город пришел в упадок навсегда, а территория, которая до той поры была тесно интегрирована в Европу и процветала, на долгие века превратилась в убогое московское захолустье, отгороженное от внешнего мира железным занавесом российского самодержавия.
Однако часть новгородских земель, а именно восточное побережье Балтики, пробыв под московским господством около 100 лет, отошла к Швеции. Новгородская культурная модель в общих чертах сохранилась здесь вплоть до петровского времени, когда некоторые ее носители стали первыми обитателями Санкт-Петербурга, привнеся в быт новой российской столицы свое самосознание и свои традиции.

В воспоминаниях К.С. Петрова-Водкина есть свидетельство того, что еще в начале XX века жители Охты - района, где кипела городская жизнь в допетровскую эпоху, - свысока поглядывали на прочих петербуржцев, полагая их "выскочками", а себя - потомками древних новгородцев, то есть исконными жителями Невского края.

Санкт-Петербург в эпоху Ниеншанца

Несмотря на то, что территория Приневья на протяжении 200 с лишним лет несколько раз переходила из рук в руки, прапетербургский социум в целом сохранил свои базовые характеристики: европейскую открытость, мультикультурность, толерантность, развитое корпоративное сознание.
Поражает, насколько формы протеста, использовавшиеся ингерманландцами, были непохожи на "русский бунт". Сохранились сведения об огромном количестве жалоб на фогтов, управляющих имениями и арендаторов, которые крестьяне подавали по инстанциям с соблюдением всех правовых формальностей. Отдельные жалобщики добирались даже до Стокгольма и там активно отстаивали свои права.

Среди подписей под любой из жалоб можно найти и славянские, и финские, и ижорские фамилии, что наглядно свидетельствует о том, что сложившаяся в Ингерманландии популяция была полиэтнической и поликонфессиональной.
Еще в большей степени это может относиться к жителям Ниена - города, быстро выросшего под прикрытием возведенной шведами в 1611 году крепости Ниеншанц. Здесь жили немцы, шведы, голландцы, финны, русские, корелы, ижорцы. В самом городе находились шведская и немецкая церкви, за Невой, в селе Спасском, - русская православная церковь, священник которой читал проповеди и даже проводил церковные обряды на финском языке.

Купеческая часть населения Ниена отличалась большой сплоченностью и ясным осознанием своих интересов. В 1632 году купцы добились от Стокгольма торговых привилегий, подобных тем, которыми пользовались старые шведские города.

От Петра до наших дней

Падение Ниеншанца вынудило значительную часть обитателей уйти вместе со шведскими войсками. Оставшиеся аборигены практически растворились в двух мощнейших потоках мигрантов, которые стараниями Петра хлынули в Санкт-Петербург.
Один из этих потоков тек из глубин России. Почти все эти мигранты ехали против своей воли, и потому петербуржцами стали себя ощущать в лучшем случае их дети.

Иначе обстояло дело с другим потоком, который двигался с запада. Привлеченные в Петербург разнообразными льготами и покровительством царя европейцы зачастую чувствовали себя на берегах Невы более комфортно, чем на родине, очень легко укоренялись, что сразу стало одним из главных факторов, определивших характер складывающейся петербургской культуры.
Надэтническое и надконфессиональное сообщество, которое в течение последующих двух веков существовало в Санкт-Петербурге, своими самыми существенными чертами обязано западноевропейскому влиянию. Во многом это влияние вступало в противоречие с принципами российского государственного устройства, типологически родственного восточным деспотиям.

Множественность национально-культурных традиций, бытовавших в Петербурге, а также непрерывный приток в город европейского вольномыслия воспитывали в горожанах - прежде всего в просвещенной их части - уважение прав личности, в то время как традиционное российское самодержавие стояло на приоритете государственных интересов.
Февральская революция 1917 года ярким пламенем начавшегося всероссийского пожара высветила несовместимость "розовых петербургских мечтаний" с неодолимо-серыми евразийскими реалиями.

Большевистский переворот стал причиной новых глубочайших изменений в структуре петербургского социума. Среди ленинградцев конца советского периода лишь доли процента составляли петербуржцы в четвертом-пятом поколениях. И тем не менее, все-таки можно утверждать, что петербургская цивилизация не прервала своего существования.
Петербургский дух может быть более всего содержится в таких трудно описываемых вещах, как способ отношения к жизни, к другим людям, к самому себе. А трансляция этих качеств происходит главным образом путем личных контактов внутри социальной среды. Петербургский дух давал о себе знать в вежливом поклоне соседа по лестнице, в готовности помочь незнакомому человеку найти нужную ему улицу, в разговорах в фойе театра или курилке библиотеки.

Именно этим ленинградцы резко выделялись внутри "советского народа". Ленинград был, по словам Сергея Довлатова, "наименее советским городом России".

Петербуржцы now & forever

В период перестройки, а также в первые годы после крушения СССР Санкт-Петербург демонстрировал явное стремление быть "самым европейским" городом России, тем самым полностью подтвердив довлатовское определение.
Первые петербургские политические символы - Ленинградский народный фронт, Анатолий Собчак, Свободная экономическая зона - все они так или иначе обозначали стремление города на Неве обособиться, эмансипироваться от поработившей его коммунистической Московии.

Вплоть до конца 90-х гг. и на общероссийских, и на местных выборах город голосовал не так, как остальная Россия. Здесь очень долго - дольше, чем где-либо, - активно поддерживали партии демократической ориентации. Одно время Петербург даже считался единственным в стране "яблочным" городом. Здесь возник феномен - опять-таки единственный в стране - городского парламента, не вполне подконтрольного главе исполнительной власти.
Однако по мере того, как вновь возникшее государство развивалось по пути, на котором столица насильно аккумулирует практически весь объем ресурсов, - Петербург оказался загнанным едва ли не в еще более дальний угол, чем в эпоху СССР.

В свою очередь, это не могло не сказаться на социально-психологическом развитии города. Не сумев реализовать зародившуюся было на заре перестройки "европейскую мечту" и эмансипироваться от империи, горожане в своей массе перенесли центр тяжести своих ожиданий на прямо противоположный по сути процесс активного приспособления Санкт-Петербурга к столичным нуждам.
Проделать эту эволюцию оказалось тем проще, что самосознание горожан всегда было внутренне противоречивым, ибо в его основе лежали не только либеральная по духу "европейская ностальгия", но также вполне великодержавная, военно-чиновная по сути тоска по утраченной российской столичности.

Ожидания, которые связывают сегодня многие петербуржцы с тем фактом, что их земляк сумел стать "первым человеком" в государстве, в большинстве случаев иллюзорны. Однако у иллюзий есть одно замечательное свойство. Рано или поздно они развеиваются и перестают туманить взор.
Петербургская нация, которая сегодня "замерла" в ожидании "путинского чуда", пробудится и продолжит идти своим вековым, балтийско-европейским путем развития. Логика места - куда более страшная сила, чем красота номенклатурных заклинаний. И если даже такой абсолютно российский по своим социальным корням город, как Калининград, по сути уже начал обратный путь в Европу, то Санкт-Петербург, народ которого на протяжении столетий хранил верность своей духовной и геополитической родине - Европе, вернуться в нее попросту обречен.
Республика Санкт-Петербург (blanc)

КАТАЛОНИЯ КАК ДВЕРЬ В БУДУЩЕЕ ДЛЯ ВСЕХ

КАТАЛОНИЯ КАК ДВЕРЬ В БУДУЩЕЕ ДЛЯ ВСЕХ


Не знаю, сознают ли это в полной мере сами каталонцы, захваченные борьбой за свободу своих политзаключённых и за проведение повторного референдума о независимости, но то, что они делают сегодня – без преувеличения – будет иметь последствия для всего человечества на протяжении, как минимум, XXI века. Собственно, они этот новый век и начали ровно два годна назад, когда попытались бросить вызов основному закону всей новейшей международной жизни – принципу суверенитета и территориальной целостности государств – членов ООН.

О том, что этот этатистский принцип завёл современное человечество в непролазную трясину горячих точек, геноцидов, этнических чисток, нескончаемых гражданских войн «всех против всех» и миллионных потоков беженцев – написанослишком много, чтобы повторять это заново и подробно.

Много сказано и о том, чего не хватает международному праву, чтобы разрубить все эти удушающие человечество и перманентно кровоточащие гордиевы узлы. Не хватает права регионов на одностороннюю сецессию – то есть на отделение от «страны-хозяина» не по его «милостивому разрешению», а по собственной воле.

За истекшие после Второй мировой войны десятилетия было сказано много красивых фраз – и о праве народов на самоопределение, и о деколонизации, и о недопустимости лишения территорий права на самоуправление и равноправное представительство в центральных органах власти и т.д.

Collapse )
Республика Санкт-Петербург (blanc)

АЛЕЙДА АССМАН: «Немцам предстоит изобрести себя как нацию заново»

«Немцам предстоит изобрести себя как нацию заново»

АЛЕЙДА АССМАН: БОЛЬШОЕ ИНТЕРВЬЮ

текст: Даниил Коцюбинский

© WDR

Профессор Констанцского университета и крупнейший в мире специалист по вопросам исторической памяти и мемориальной культуры, автор многих книг, четыре из которых вышли на русском языке в серии «Библиотека журнала “Неприкосновенный запас”» издательства «НЛО», Алейда Ассман в конце сентября 2019 года приехала в Санкт-Петербург, чтобы принять участие в конференции «Гранин и Германия. Трудный путь к примирению». Также Алейда Ассман представила свою новую книгу — «Забвение истории — одержимость историей», только что вышедшую на русском языке. По просьбе COLTA.RU об этой трилогии, включившей в себя работы разных лет, с Алейдой Ассман побеседовал историк Даниил Коцюбинский.

«Кем мы, немцы, хотим быть?»

— В вашей книге вы затрагиваете множество тем, но при этом красной нитью через 500-страничный том проходит тема немецкой мемориальной культуры. Вы утверждаете, что эта культура должна помочь немцам «переизобрести себя как нацию». В России, уверен, многих это удивит: зачем «изобретать заново» то, что уже и так хорошо, если учесть, что ФРГ сегодня — одно из самых успешных национальных государств Европы?

Collapse )
Республика Санкт-Петербург (blanc)

Псков возвращается? Наблюдения петербургского путешественника



Псков возвращается?
Фото: Даниил Коцюбинский, специально для «Новой в Петербурге»

Псков возвращается?



2 сентября 2019 12:36 / Общество

Наблюдения петербургского путешественника.

Возможно, нам просто повезло. Мы приехали в Псков сразу после празднования Ганзейских дней (первый фестиваль Новой Ганзы в 1980 г. прошел в голландском городе Зволле, фестиваль 2009 г. — в Новгороде, 2018 г. — в Вологде, 2019 г. — в Пскове), к которому город старательно готовили в течение двух лет. И столица древней вечевой республики выглядела если не как идеально отполированная и воссозданная для туристов Рига, то все же как очень пристойный и заманчивый для культурно озабоченных пилигримов город-памятник.

В прошлый раз я побывал в Пскове ровно два года назад — тогда и город в целом, и музейный комплекс в Кремле произвели на меня самое меланхолическое и тягостное впечатление. Правда, в тот раз я был здесь с серьезной женой в суровой автобусно-экскурсионной поездке, а сейчас оказался на привольном корпоративе с коллегами по факультету свободных искусств и наук СПбГУ, но, думаю, контраст впечатлений о Пскове все же объясняется не этим.

Collapse )

Республика Санкт-Петербург (blanc)

Regionalism: A New Language of A New Century



28/08/2019, "Регион-эксперт" - http://region.expert/new_language/

An abridged and authorized version of the article: “Regionalism as a New Faith: From the Neurosis of Intellectual Deconstruction to the Euphoria of Social Synthesis” published at http://liberal.ru/articles/7401



The century we live in is no longer a baby. It will celebrate its 20th anniversary soon. However, it’s in no hurry to grow up and to discover the right track to follow. More importantly, however, it still hasn’t acquired the skills necessary for dealing with the problems it inherited from the previous century. That one was atrocious and full of hope at the same time. Most of the challenges of the 20th century – wars and conflicts, accelerating destruction of the environment, etc. passed straight into our time. Most of the hopes – for global peace, progress and prosperity – died and were buried with it.

Collapse )
Республика Санкт-Петербург (blanc)

Регионализм – новый язык для нового века



Август 26, 2019, "Регион-эксперт" - 28/08/2019? Регион-эксперт - https://region.expert/new_language/


Сокращённая и авторизованная версия текста «Регионализм как новая вера, или От невроза философской деконструкции — к эйфории социального синтеза», опубликованного на сайте Liberal.ru. (http://liberal.ru/articles/7401)

(English version below. Thanks for the translation to Elizabeth Pokrovskaya).


XXI век — уже не дитя. Скоро он разменяет третий десяток, но так до сих пор и не повзрослел — не выбрал правильный жизненный путь. И, самое главное, не научился решать проблемы, которые достались ему по наследству от предыдущего столетия, страшного и в то же время полного надежд. Вызовы XX века — войны, конфликты и гибель природы — перешли в век нынешний. Надежды — на всеобщий мир, прогресс и процветание — умерли и остались в прошлом.

Но почему умерли надежды? Потому что зло вдруг стало невидимым. Причины несчастий, обрушивающихся на людей, начали казаться множественными, фатальными и необъяснимыми.


Collapse )